Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

с его сыном. «Три смерти» (1858): рассказанные одна за другой истории смертей ямщика, барыни и дерева. «Севастопольские рассказы» (1855–1856): единый цикл, три части которого написаны в разных жанрах.[107] А, например, «Крейцерова соната» (1890) вызвала такой резонанс, что автору пришлось публиковать не менее резонансное послесловие, а его жена и сын написали альтернативные «Сонате» художественные произведения: Софья Андреевна — «Чья вина?» и «Песню без слов», а Лев Львович — «Прелюдию Шопена». У «Дьявола» (1890; возможно, дописан в 1910-м) два варианта развязки, в одном герой убивает себя, в другом — любовницу. В этих примерах структуры, конечно, несравнимо проще, чем в «Войне и мире», но совпадает принцип, смысловой сдвиг между слоями, композиционный перпендикуляр. Какие-то свойства, проявившиеся в разных текстах Толстого, в «Войне и мире» собираются на другом уровне не только в силу количества, интенсивности. В «Войне и мире» они оказываются даже больше, чем конструктивным принципом, здесь «медиа превращается в месседж», сиватериумность составляет самое ее содержание.

То же можно сказать и про расслаивающегося рассказчика — он возникает раньше[108], в «Детстве», в «Севастопольских рассказах», обеспечивает достоверность разным произведениям Толстого, но проектной мощности достигает в «Войне и мире», во взаимодействии с другими разнообразными расслаиваниями.

До сих пор эта книжка ехала почти исключительно по территории «Войны и мира». Из биографии Толстого автор рассказал эпизод, когда граф смешал в одной тарелке щи да кашу-простоквашу, а других его произведений я, кажется, до сих пор не упомянул ни одного. Отчего же вдруг посыпались все эти записки, сонаты, прелюдии, гусары и маркеры? Возможно оттого, что пусть основная мысль о принципиальном разладе, о невозможности гармоничных систем адекватно раскрывается анализом «Войны и мира», но, если задать себе вопрос, почему Толстой был так уверен в этом принципиальном разладе, не обойтись без обращений к более широкому контексту. Задача на последние три главы — подумать, какие свойства окружающей реальности, черты личности и обстоятельства биографии Толстого убедили его в том, что непротиворечивые ответы и конструкции невозможны.

Наташа, самка. Невозможность любви

В хороших текстах, если это не маленький рассказ, герои, как правило, не статичны. Тем более значительно могут меняться герои в такой книжке, устроенной как поток препятствий и перемен ролей, настаивающей на ежесекундной противоречивой динамике душевной жизни.

«Кутеж и разврат, ночные посещения каких-то темных барынь, потехи с медведем, к спине которого привязали даже раз квартального надзирателя»[109] — эти слова одного из первых критиков «Войны и мира» Николая Шелгунова о Безухове в начале романа фактически вполне справедливы, но позже мы узнаём о Пьере много чего другого, хорошего.

Самая скандальная перемена происходит в «Войне и мире» с Наташей Ростовой. Игривая стрекоза-дереза, девочка, пленяющая всех воздушным обликом, в эпилоге, став матерью семейства, пополнела, поширела, опустилась (это неприятное слово звучит у Толстого трижды в двух разных формах), перестала заботиться о манерах, о туалетах, о том, чтобы произвесть впечатление на мужа, и т. д. и т. п. Толстой рассказывает о таких переменах в Наташе, специально подчеркивая, педалируя (именно в этом месте текста появляется пеленка, которую Наташа радостно демонстрирует домашней общественности, ибо желтое пятно куда лучше зеленого). С воздушностью характера тоже проблемы, Наташа жестко подчиняет себе Пьера и, возможно, кстати, имея в виду приоритет семейного покоя, исподволь отвратит его от декабризма.

В ее лице не было, как прежде, этого непрестанно горевшего огня оживления, составлявшего ее прелесть. Теперь часто видно было одно ее лицо и тело, а души вовсе не было видно. Видна была одна сильная, красивая и плодовитая самка. Очень редко зажигался в ней теперь прежний огонь.

Самка — тоже не самое приятное слово. Хотя оно сопровождается эпитетом «красивая». При этом юная Наташа в начале романа названа «некрасивой». Эта инверсия, впрочем, проходит, думаю, мимо сознания большинства читателей. А вот на радикальное преображение образа обращают внимание все.

«Крайне разочарована переменой Наташи. И вот это, получается, идеал Толстого? Писатель он великий, но то, что он делает с женскими персонажами, оставляет желать лучшего. Из прекрасной, волевой и интересной личности Наташа деградировала в глуповатую экономку, которая погрязла в быту и положила свою жизнь на чужой алтарь. Безумно жаль. Слив персонажа, я считаю. Даже Гончаров Ольгу пощадил, а здесь…» — анонимный отзыв на интернет-форуме; мы понимаем, что подписались бы под ним многие.

Но насколько нелогично это превращение? К юной Наташе слово «самка» тоже вполне приложимо. Я понимаю, что в нем слышны странные коннотации, но, так сказать, технически все верно. Наташа с самого начала — охотница на мужчин. Вот наблюдение о Наташе-подростке близкого человека, младшего брата Пети:

— А я знаю, отчего ей стыдно будет, — сказал Петя, обиженный первым замечанием Наташи, — оттого, что она была влюблена в этого толстого с очками (так называл Петя своего тезку, нового графа Безухова); теперь влюблена в певца этого (Петя говорил об итальянце, Наташином учителе пенья): вот ей и стыдно.

Ахросимова в «Русском вестнике» говорила о Наташе-отроковице: «Знаю, что повеса девка, сечь бы ее надо, а люблю». В окончательном тексте мы читаем: «Знаю, что зелье девка, а люблю».

Бориса Друбецкого Наташа принуждает к поцелую в зеркальной десятой главе, а позже, когда мать говорит подросшей Наташе, что негоже бы Друбецкому продолжать так часто к ним «ездить», не имея матримониальных перспектив:

— Отчего же не надо, коли ему хочется?

— Оттого, что я знаю, что это ничем не кончится.

— Почему вы знаете? Нет, мама, вы не говорите ему. Что́ за глупости! — говорила Наташа тоном человека, у которого хотят отнять его собственность. — Ну не выйду замуж, так пускай ездит, коли ему весело и мне весело. — Наташа улыбаясь поглядела на мать. — Не замуж, а так, — повторила она.

И мать смеется над этим «так», над тем, что Наташа еще сама не вполне понимает, что́ говорит.

Сватовство Денисова к Наташе для всех абсурд, ясно, что бравый, но небогатый и неродовитый гусар обратился не по адресу, был слишком пленен, потерял голову, но…

Наташа в эту зиму в первый раз начала серьезно петь, и в особенности оттого, что Денисов восторгался ее пением.

Он восторгается пением, она от этого лучше и лучше поет — разве это не любовные игры?

«Дайте мне его, дайте, мама, скорее, скорее, — и опять она с трудом удержала рыдания». Это Наташа в ожидании князя Андрея. Конечно, она ждет именно Болконского, красивого, благородного, любимого. Но в этом его, за счет курсива, слышится мужчина вообще. «Дайте мне мужа», — стояло в этой сцене в черновике. Характерно, что Соня,